Целуй и знакомься неидёт

Заговор обезьян (fb2) | КулЛиб - Классная библиотека! Скачать книги бесплатно

белым экраном, и не идет вообще ребята, кто сможет помочь, приложение ВКонтакте "Целуй и знакомься", на сердечки. Он все время включен, но по нему никогда ничего не идет. Он просто висит . Целуй и Знакомься | Помощь Настройки | У Вас 0 гс Block. Онлайн-версия популярной игры "бутылочка". Играйте с друзьями или незнакомцами. Общайтесь, целуйтесь, влюбляйтесь! В игре много.

Тут, внучка, соображать надо, как правильно встать и какой цвет дать. А тут уже кричат: Я знаю, хрустальная смола. Он промчался по площади в нахлобученном каракулевом воротнике, мазнул смоляными шинами булыжники, и даже успел окатить холодными взглядом всю съемочную группу.

Особенно задержался на буфете. Следующая точка — библиотека имени Ленина. Нет, дождя не. С неба весь день сыпется влажность. Крупная влажность и мелкая. Вязаные вещи моментально мокнут и повисают грузом, прилипают и колются. Непромокаемые куртки дубеют и хрустят. Выворачиваешь карманы, а оттуда дождь. Вдоль библиотеки, неуклюже брызгая лужами, пробирается поливальная машина. По сценарию ступеньки должны быть мокрыми. А тут и так влажность.

Но раз пригнали машину, то полить. В правом ботинке хлюпает вода. Можно даже сказать, штормит. И ты понимаешь, что тебе жить с мокрой обувью еще как минимум восемь часов. Прекращаешь подпрыгивать от холода. Если прыгать, из швов ботинок брызгает вода. В голову лезут совершенно дурацкие детские стишки про Танечку, про то, чтобы она не плакала и как по лужам скачет мяч. И ты понимаешь, что это самые омерзительные стихи про лужи, что мяч, наверное, ужасно круглый и красный, с белой полосой вокруг себя и пахнет резиной.

И ты на всякий случай вспоминаешь, как в детском саду Максим Мухортов не дал тебе этот мяч. Столько лет прошло, а ты помнишь его фамилию. Самые главные люди на площадке — водители микроавтобусов. В театре самые важные персонажи — пожарные, в любой деловой организации — курьеры. На съемочной площадке — стопроцентно водители. У них есть ключи от мест, где печка и длинные мягкие сидения. На следующий день по площадке разносят кофе в пластиковых стаканчиках. Пока доносят от буфета, половина ароматной жидкости расплескивается, но освободившееся место в стакане тут же занимает дождь.

Ты сама выбрала эту работу. Ты зачем сюда пришла? Места в автобусах заняты. Массовка ест бесплатные мокрые бутерброды. Массовка всегда самая жадная и беспринципная часть съемочной команды. Ее не любят, не пускают греться в автобусы и чаще отправляют делать это в метро. Массовка платит той же монетой и иногда ворует. К актерам, одетым в костюмы милиционеров, подходят приезжие и интересуются, как пройти в музей восточных искусств. Поскольку актеры приехали полгода назад из-под Тулы покорять столицу, они ничего не знают про музей.

Зато могут показать, где есть магазинчики, где неплохо платят за работу грузчиков. Гости столицы негодуют по поводу необразованных милиционеров. Актеры начинают злиться и, пользуясь случаем и костюмами, проверяют у прохожих регистрацию. Совершенно некстати вспоминаешь стишок: Ну, совершенно некстати вспоминаешь, надо сказать. И тогда вспоминаешь еще одну вещь. Механик говорит молодому летчику: Просторечное обозначение мужчины, обладающего нетрадиционной ориентацией, пять букв.

Мы снимали пять дней, был совместный проект с англичанами. Это только лишь стереотип, что в Англии живут джентльмены. Про нее так раньше говорили, потому что в лондонских домах стояли камины. Когда они разом начинали дымить, над городом повисал густой туман. Сейчас у них там центральное отопление и даже газ. Так что не надо нам тут про туман заливать. А про джентльменов я сейчас всю правду расскажу. Некий продюсер Майкл Н. Майкл боится самолетов, но никому в этом не признается.

Путешествовать на поезде модно и экологично. Майклу уже под пятьдесят. Он не знает русский язык и большой чудак. Моя задача была следующей. Взять Майкла около гостиницы, посадить в машину и отвезти на вокзал. Там довести до поезда, посадить в купе и дождаться отправления. Короче, проследить и удостовериться, чтоб не сбежал.

Потому что уже было один раз. Нашелся в Бангладеше через неделю. Я поняла, что будут проблемы, когда вышла из метро и увидела улицу. Кто-то даже бросил машины.

За то время пока ждали микроавтобус для Майкла, он успел сбегать куда-то и принести пять сумок. Жаль, что по неопытности я не оценила весь ужас ситуации. Машина не могла вывернуть из соседнего переулка в течение часа.

Майкл таскал откуда-то пакеты. И когда стало понятно, что он уже точно не успеет на поезд, оставалось только одно — ехать на метро. Это представлялось мне крайне небезопасным занятием.

Паспорт я в тот день забыла, Майкл всем видом представлял из себя денежного иностранца, у него огромный багаж, на вокзале обязательно проверяют документы, а еще менты в метро… Одной рукой я тащила сумки, а другой Майкла и другие его сумки. Пропихнув Майкла через турникеты, протащив его по всем возможным переходам и эскалаторам, затолкав в вагон, я испытала редкостное желание впиться джентльмену в горло.

Потому что за всю дорогу он не потрудился даже спросить, не тяжело ли леди с красным лицом нести его багаж. Я даже думала бросить его там от отчаяния.

Все равно через недельку другую всплыл бы в каком-нибудь Парагвае. На вокзале скучали менты. Мы были самой легкой добычей, багаж Майкла — лакомым не задекларированным куском.

У милиционеров были такие выражения лиц, будто они стояли в кокошниках и держали хлеб-соль. Уже совершенно наплевать, что он опоздает. Я просто не переживу обратной дороги. Мы шли на встречу друг к другу. У меня не было другого выхода. Поравнявшись с милицией в кокошниках, я успела вытянуть вперед руку и на полном серьезе сказать: Они даже не успели обидеться.

Всю дорогу я боялась, что Майкл начнет предлагать мне чаевые. А я тогда жутко обижусь и скажу ему: А я тогда вспомню стишок про коня и избу, но ничего ему не скажу, потому что очень гордая.

Целуй и Знакомься: чат и флирт

Я выпнула Майкла и его багаж как раз к нужному вагону. Затолкала в купе, он сказал: Это была его прихоть, он хотел ехать на поезде, хотя вся группа благополучно улетала на самолете.

Майкл плохо спит в самолетах, а в вагоне можно отлично переночевать. Соблазн был слишком велик. Я стерла пот, загудели от невыносимой тяжести руки, и я сказала: Он продюсер, снимает кино. Поэтому путешествует на поезде. Он просил передать, чтобы вы его будили каждые два часа. Проводница улыбчиво кивнула и поезд тронулся. Майкл выглянул в окно и помахал рукой.

Давно, надо сказать, стояла. Я макароны сварила и поставила. И ушла на работу. И как-то так получилось, что мы долго домой не приходили. То есть бывали иногда, но редко. И я когда иногда с работы домой приходила, то в холодильник чисто по привычке заглядывала.

Я посмотрю на нее и холодильник закрою. И даже думать боюсь, что там с макаронами произошло. Вроде не пахнет, когда в квартиру заходишь — и нормально. Я даже подумала потом, что не стану открывать кастрюлю. В подъезд заходишь — не пахнет — и нормально. Иногда пускала мелкую лесть, чтобы заставить мужа заглянуть туда первым. Недавно прихожу с работы, а муж спит. И где-то в районе подмышки он сказал, что открывал сегодня кастрюлю. Ничего выбрасывать не. Потом помолчал и добавил: А еще он сказал, что томатная паста дала ростки, и там скоро бы вырос куст помидоров.

Я догадалась, что морковка. И еще он напомнил про курицу. Но тут уж я не выдержала и стала возмущаться. Потому что я-то хорошая хозяйка и помню, что курица лежит в морозилке. А там с ней ничего не может произойти. Ни яиц она там не высидит и вообще никакого сюрприза не преподнесет. Курица-то у меня под контролем, ха-ха! И тогда муж робко сказал, что курица закована в вечных льдах. Что если я захочу ее когда-нибудь сварить как те макароны, то только вместе с холодильником.

А вообще-то я очень хорошо готовлю. И дома у меня чисто. Он выпустил брюхо, утяжелил лапы и стал солидно выхаживать ими на кухню, чтобы откушать свежего Хиллса с тунцом.

В миску смотрел чуть кривясь, лениво поворачиваясь к нам даже не шеей, а всем мохнатым корпусом. Мы с мужем замирали, как солдаты на плацу, а Федр Иваныч чуть нервно дергал кончиком хвоста и, выдерживая осанку, присаживался у миски.

Знаете, еще бы чуть-чуть и он сказал: И молча удалился из столовой, оставшись без трапезы… Он часто изволит дремать на подоконнике. Собственно, подоконник наше излюбленное место, поскольку оттуда открывается прекрасный вид на птичек — эта чирикающая еда облюбовала для посиделок карниз, проходящий как раз у окна. Федр Иваныч лежит, глаз в прищуре, колбасный хвост обрамляет пузо.

Воробьи слетаются на карниз каждое утро — эти как всегда что-нибудь не поделят и с перьями у рта доказывают друг другу правоту. Все идет по четкому сценарию: Воробьи в шоке, Федр Иваныч уходят вылакать воды. А вообще-то Федя — это такая рыжая шняжка. И чаще всего он ведет себя не как Федр Иваныч, а как пиндос. Допустим, я лежу на диване. Этот пиндос затаится в углу комнату и начинает маскироваться. Обычно он пытается слиться с окружающей средой.

Втискивает жирное тело в самый угол, расплющивает пузо и прищуривает. Наверное, в этот момент ему кажется, что он ровного синего цвета, как палас. То есть его типа вообще не видно, ну абсолютно. Такой рыжий полосатый бугор вообще трудно заметить. Суть заключается в следующем: И он летит рыжей молнией или огненным бесом!

А вот он я! Это ему так. Таким ловким и грациозным он представляет. Я даже могу предположить, как он видит себя стремительной ланью. На самом деле, рыжий бегемот с топотом бежит по комнате. Быдыщ, быдыщ, быдыщ… Бац когтистой лапой по руке — и в коридор, бегом в коридор, мелькая штанами и подкидывая лапы в воздух.

И в этот момент мы зовем его пиндосом. Потому что ну натуральный пиндос. Не помню, откуда взялось это название, но однажды муж нашел в интренете, что пиндос — это трусливый американский солдат. В связи с пиндосом у нас появился целый ряд определений поведения Феди. Собственно, этих нехитрых определений хватает. По большому счету, пиндос больше ничего не делает. В связи с работой получилось так, что в последние полгода я дома почти не бывала.

Приходила ночевать и переодеться. И какого же было удивление пиндоса, когда после моего возвращения проект закончился, дали отпускон понял, что я здесь живу. Что ЭТА, которая появлялась ночью и звенела ключами, здесь живет! Мужа не кусает, меня — ну просто жует. С Володей у них союз мужей. Они вместе ходят курить, играют в компьютер. А когда садимся кушать, то просто засада. Пиндос занимает почетное место на стуле, сдвинуть его практически не-ре-аль-но. У меня муж рыжий и Федя. И вот сидят они: А я стою и пытаюсь как-то присесть.

И если даже присяду, то получаю хвостом по спине. Потому что рыжая шняга меня вообще не уважает. Иногда, только по каким-нибудь кошачьим праздникам, я не могу вычислить последовательности, пиндос может подойти и значительно муркнуть мне что-нибудь на ушко. Я сразу думаю, что он так ластится. Может и ластится, а может и говорит что-то. У него нет роскошных щек или умопомрачительной плюшевой шерсти. Но скажу только.

И я его люблю. Нет, не очень большой, хоть и двухэтажный. Раньше здесь был детский сад. По утрам, наверное, пахло кашей, брякали крышками мятые алюминиевые кастрюли. А мамы приводили детей. Особенно зимой интересно. Воздух еще синий, звезды выключились, морозно, а тебя везут на санках за веревочку. Мама загораживает весь обзор, зато можно есть снег. Потом двери садика открываются, и в нос бьет резкий горячий запах гороховой каши. И сразу хочется домой.

Домой, домой, домой… И глаза начинает щипать. Стоишь посреди раздевалки крестиком. Потому что столько шуб надето, аж руки в стороны. Тебя в двери мама боком занесла. Она, конечно, торопится на работу. И глаза от этого еще больше щиплет. Мама, возьми меня с собой… Она, естественно, сделает вид, что не слышит. Потому что растит тебя одна, без мужа, но ты еще не понимаешь, что в этом. Поцелует вспотевший лобик с отпечатанной шапкой и как-нибудь так некрасиво пригладит волосы, что сразу хочется отправить ее на работу.

Иди уже, иди, предательница… Когда я была маленькая, то все говорили: На обед в садике давали очень вкусное: Селедку я ела долго. Облизывала плавники, выедала из головы все мясо до глаз. Хорошо, если достанется хвост.

Там мяса больше и плавник большой торчит, можно много соленого сока ссосать. Ради этого надо было первой помыть руки, чтобы успеть сесть к хвосту. Нам так и давали — голова или хвост. Я до школы думала, что селедка именно такая — голова и сразу хвост. Очень компактная рыба, ничего лишнего. А что у нее туловище есть это только поварам было известно. Может быть, они делились этим секретом с заведующей. На площадке пасутся две группы — старшая и младшая.

А ты голову в заборе между прутьями просунешь и торчишь. Мимо проходят чужие взрослые, явно не мамы из вашего садика. А ты торчишь жалобно и, наверное, тебя так и хочется взять. Потому что такой ребенок замечательный торчит, любо дорого смотреть.

В шапке торчит, в варежках, ангиной ни за что не заболеет. Даже если будет идти сто взрослых, маму можно различить. Ее сразу видно, хоть она, конечно, не станет бежать и торопиться. От нее не дождешься. Обычно будет идти, как нормальная взрослая. Наверное, думает в этот момент: Но что я маленькая, что ли? Вечером мама начнет рано укладывать спать.

Ох, как же не хочется спать вечером… И тогда она станет петь колыбельные. Мама ложилась рядом и говорила, чтобы я закрыла глаза, а я ложилась на спину и смотрела в потолок. Я была уже слишком взрослой для такой ерунды. Дальше слов не помню, но смысл такой, что потом началась война и Женька ушла в партизаны.

Капли холодные, уши полные и слезы через них уже, наверное, внутрь головы заливаются. А сопли в нос втягивать нельзя — потому что боишься маму разбудить. Я в такой момент представляла, что бегу по лесу с винтовкой и стреляю в фашистов.

Они меня, конечно, тоже убьют, как Женьку. Но я буду еще долго ползти и задыхаться. И поскольку был полный нос соплей, то я отчетливо представляла, как именно стану это делать. А потом я уже так умирала, что даже немножко отодвигалась от мамы — не запачкать бы ее кровью.

Хотя, может, немцы и не убили Женьку. Могла же выйти ошибка! Просто она ушла в соседний лес и зря фашисты понадеялись, что все теперь будет хорошо. Даже портрет в ее школе повесили на всякий случай. Очень напрасно, на мой взгляд. Утром мама будет долго будить. Ей-то хорошо, она спала, пока ты полночи умирала в лесу с винтовкой. А еще просыпаться утром так холодно, это ужас. Мама станет натягивать колготки прямо под одеялом. Самое ужасное, что родная мама может сделать утром — повязать шарф.

И тогда шею вообще не согнешь, так и будет голова всю дорогу торчать. Надо примерно пять шей, чтобы выдержать такой шарф. Мама будет идти впереди медленно, потащит санки всего одной рукой. От этого они едут немножко кособоко.

Не так быстро, как если бы их вез папа. И уж совсем стыдно, когда тебя обгоняют одногруппники. Это позор и ты отводишь глаза в сторону, вроде бы не замечаешь, как они проплывают. Зато можно спокойно есть снег и пялиться по сторонам. Воздух еще синий, звезды выключились и морозно.

Хочется домой… Домой, домой, домой! Это ужасно, когда тебя везут в садик. Это совершенно безысходная ситуация!

И чем ближе, тем больше хочется спрыгнуть! Убежать в лес к фашистам! Лучше уж к фашистам, чем. Печь картошку и есть ее без селедки. Можно ведь даже селедкой пожертвовать ради такого случая!. Она, наверное, в садик не ходила, не ревела. И, видно, трудишься не покладая рук, вот и костяшки на руках сбиты. Со стороны могло показаться, что арестант посматривает на охранника, как отец на сына-шалопая, и сокрушается: Но того нисколько не заботила судьба чужого человека, просто парень невольно напоминал о старшем сыне, которого он ни предостеречь, ни уберечь от жизни не может вот уже много лет.

Вот только не мог отделаться от мысли, что где-то видел этого конвоира раньше, в той, прошлой жизни… Старлей Братчиков сначала предложил воды, потом пошёл дальше и стал задавать какие-то вопросы. Арестант, не вслушиваясь, рассеянно и коротко отвечал, давая понять, что к беседе не расположен. Он не понимал и не хотел понимать причины вертухайского внимания, ведь не из сочувствия же старается сей стражник.

Но он бы здорово удивился, узнай немного больше о своем конвоире. А тот, казавшийся таким юным и неопытным, был весьма бывалым малым. Почти пятнадцать лет назад Слава Братчиков проходил срочную службу в Чечне, и там его, новобранца из глухого пензенского села, бросили в самое пекло.

По юношескому безрассудству парню так понравилось стрелять, что эту радость ничто не могло перебить: У него была своя радость — калаш, и она всегда была с ним, и он только и делал, что нянькал свой автомат.

И первое время, получив в руки оружие, всё клацал складным пластмассовым прикладом и, если не стрелял, то смазывал какие-то детали, а потом бесконечно полировал тряпочкой.

А тряпочек у него было много, разрезал на квадраты длинный шарф, что прихватил как-то при зачистке одного богатого дома. Там-то, на Кавказе, парень пережил некое потрясение, и то была не кровь, а особая военная грязь. Война столкнула не с кем-нибудь, а с самим Басаевым.

Кортеж высокопоставленных чеченцев ехал тогда в Хасавюрт на подписание перемирия, и его останавливали для проверки на каждом блок-посту. На одном из них Братчикову и довелось проверять документы у супостата. Басаев с готовностью вручил свои бумаги, и бесстрастно ждал, когда документы изучат ещё человек. Но ефрейтор Братчиков рассматривал не столько документы, сколько бледное лицо с чёрной ухоженной бородой, и зачем-то руки, будто хотел обнаружить шестой палец.

И всё не мог понять, как относиться к этому человеку. Он ведь был простой парень, и резоны высокой политики с вывертами на сто восемьдесят градусов были ему совершенно не понятны.

Всего за несколько дней до этой проверки он во все глаза рассматривал тогдашнего министра обороны, и тот всего в пяти шагах от него кричал, брызгая слюной, на какого-то старшего офицера с белым лицом. И отчего-то было неловко за министра, за его выпирающий живот, за красное бабье лицо, за визгливый голос и жалкий мат. В Славином понимании генерал армии никак не может опускаться до уровня сельского тракториста, а то среди них есть такие, да тот же сосед Филя Сошников, что могут министра и за пояс заткнуть… А Басаев под конец вежливо спросил: Тогда на эти слова никто вроде не обратил внимания.

И только позже понял: Нет, нет, его даже не пожурили. Лейтенант, выявляющий крамолу в батальоне, сразу понял: Братчиков было отказался от предложения о сотрудничестве, тогда лейтенант сменил тон и разложил всё по полочкам. По полочкам выходило плохо, и пришлось Славе стучать на сослуживцев, но, ей богу, делал он это неохотно, через силу… Так, со времен военной службы старлей и пристрастился к коллекционированию значительных лиц.

Ему всё хотелось понять, что есть такого у этих людей, чего нет у него, Славы Братчикова. Что вынесло наверх и министра-матерщинника, или этого хоть бывшего, но миллиардера? Ну, с министром не поговоришь, а этот подневольный сидит, прикованный. Но арестант, потный и отстранённый, слабо реагировал на интерес к себе конвоира.

Только один раз вскинул глаза и задержал внимательный взгляд, когда Слава, будто отстраняясь от вертухайских замашек Балмасова, зачем-то доложил, что служит в спецназе только третий месяц. И тогда, взглянув на него поверх очков, арестант без улыбки спросил: Заключённый поднял бровь, но вопросов больше не задавал. А конвоир, почувствовав проведённую арестантом чёрту, стал молча рассматривать сидящего напротив него человека и пытался определить, какого класса на нем одежда: А может, попросить у миллионера ручку на память, что ему стоит подарить?

Вон у него целых две из кармашка торчат! И фотоаппарат надо было захватить, фотоаппарат… Так они и ехали рядом, и конвоир всё не оставлял своими заботами. Заметив на правом плече арестанта белую нитку, жестом показал: И тот, скосив глаз, снял нитку и начал накручивать её на указательный палец.

Но, ненароком подняв глаза, вдруг поймал холодный и жесткий вертухайский взгляд, и это было так неожиданно и особенно неприятно после доброжелательных заискиваний ещё минуту. А ведь, казалось, должен был уже привыкнуть, но всякий раз его удивляла враждебность, которую время от времени выказывали ему люди. Но старлей Братчиков ничего такого не выказывал, ну, если только самую малость. Просто он был из посвящённых, и знал, что будет с этим человеком совсем скоро — даже посмотрел на часы, а зэк ни о чём таком и не догадывается.

Это знание забавляло старлея, вот и позволил себе немного лишнего. Но взгляд до времени пришлось притушить и снова стать улыбчивым и доброжелательным. И когда поезд, скрежеща всеми составными частями, медленно тронулся после очередной остановки, он отстегнул заключённому руку, пересадив на другую полку.

И не просто снова приковал, а, достав бумажную салфетку, обернул запястье: Арестант, поблагодарив, свободной рукой снял очки и стал тереть глаза: Оставалась надежда на конвоира, в случае чего должен толкнуть.

Если служивый сам не заснёт! Откинувшись на перегородку, капитан минут пять в упор рассматривал подневольного человека, будто только сейчас. И его большое лицо с курносым носом и узким ртом, прикрытым редкими усами, было хмурым и брезгливым. Продемонстрировав презрение, Балмасов достал ножичек и, клацнув кнопкой, выбросил лезвие в сторону арестанта.

А капитан, нарочито цыкая зубом, стал чистить ногти. Руки у конвоира были аккуратные, с длинными пальцами, и будто принадлежали другому человеку. И что они означали, можно было только догадываться… Братчиков, с усмешкой наблюдавший за гигиенической процедурой старшего, перевел взгляд на заключённого: Тот кивнул, и конвоир поднялся, но тут же был остановлен капитаном.

Короче говоря, чем меньше его обхаживаешь, тем меньше от него неприятностей. Хорошо так ехали, закуска, водчонка… Ну, и мы ж не звери, водяры и ему поднесли… А, видно, попало на старые дрожжи и развезло его в дымину… Ну, и что ты думаешь?

Он же, мудозвон, нас и заложил: Правда, свой косяк он потом отработал и по полной программе, но осадок-то остался! Я тебе его, какого есть, сдал. Слава, не задвигая дверь, вышел, подмигнув арестанту. А капитан продолжал чистить ногти и делал это так тщательно, что в какую-то минуту показалось: Заключённый тотчас устыдился своей неприязни к конвоиру, но, сам того не подозревая, был недалек от истины.

По зонам ходят легенды о свирепости спецназа службы исполнения наказаний, что был натаскан держать в повиновении тысячи заключённых. И заключённые боялись не контролёров колонии, а именно этих обученных на человечине специалистов. Самим-то вертухаям не с руки устраивать массовую порку.

Одного-двух отходить палкой — да как два пальца об асфальт, и огонь с вышки открыть — пожалуйста, рука не дрогнет, но целый отряд обработать — себе дороже, кирпичи в тех местах и с неба могут падать. К тому же избиение подневольных — тяжкий труд, требующий определённых навыков, и главное, беспощадности.

А охранники колоний, часто ленивые и безразличные, считающие минуты до окончания смены, беспощадными не. Нет, случаются и среди них истовые служаки, придирками доводящих до белого каления, но патологического зверья в конвоирской среде не так. И если не выказывать им зэковский гонор, то отношения могут быть почти нормальными, если за колючей проволокой есть подобие нормы.

Зверей воспитывают в спецназе, на зеках они и отрабатывают приёмы, им ведь надо держать себя в форме. И часто одно только обещание вызвать эту буц-команду умеряло пыл недовольных, а один карательный рейд в колонию надолго смирял подневольный народ.

И Балмасов время от времени участвовал в таких зачистках, и однажды был замечен в избиении арестанта, вскрывшего себе живот. От истекавшего красным соком человека Балмасова оттаскивали несколько сослуживцев, возможно, только по случайности не вошедших в раж от вида и запаха крови.

Жалоб на свирепого капитана было много, но ни одна не признавалась надзирающим прокурором обоснованной. Таким же бесполезным делом были жалобы и на контролёров. Сор наружу из-за колючки нельзя выносить ни при каких обстоятельствах. Оттуда свободно выпускаются заявы на суд, прокуратуру и на все другие органы, а жалобы на внутренние порядки исправительного учреждения аккуратно изымаются. Тот же Чугреев любил почитывать эти полуграмотные писульки, особо отмечая всякого рода преувеличения.

И сам тщательно упаковывал их в пакеты с другими ненужными бумагами, иногда присутствуя и при уничтожении крамолы. Оперативная часть обязательно фиксировала сведения о таком писателе — ему ещё придётся если не сразу, то обязательно ответить за свой писучий зуд. И не дай бог передать жалобу через родственников при свидании… Опустят такого зэка в штрафной изолятор, а подымать будут только для того, чтобы прокрутить через матрас — поспит зэк ночку на своей шконке, а с утра снова найдётся, по какой причине снова отправить его в карцер.

И так до тех пор, пока писака не осознает всю пагубность своей затеи — харкать против ветра. И это должен знать всякий открывший хайло на администрацию колонии. Впрочем, разве в других местах не так? Стряхнув чёрные брюки, обсыпанные, как перхотью, очистками ногтей, капитан Балмасов спрятал ножичек в чехольчик, и втиснул чехольчик в какое-то отделение на своем поясе.

И арестанту невольно пришло на ум: На широком поясе было множество разнообразных кармашков, а сверх того и другие полезные вещицы: Они время от времени неприятно и напоминающе позвякивали, стоило Балмасову чуть пошевелиться. Меж тем старлей Братчиков так долго не возвращался, что капитан и сам с нетерпением выглянул из купе. И только когда поезд миновал станцию Маргуцек, Слава появился с молодой проводницей, на пару они принесли несколько исходящих паром стаканов.

Проводнице не положено было заходить в купе с заключённым, но она пребывала в том счастливом возрасте, когда девушкам многое позволялось. И не потому, что Верочка была так уж хороша собой, у неё было одно достоинство — юность, а сверх того: Всё это вызывало в мужчинах нежность и снисходительность.

К тому же у самой девушки был ещё избыток детского любопытства — в её недолгой проводницкой карьере впервые случились такие пассажиры — и совсем не было осторожности. А тут ещё старлей, видно, желая произвести впечатление, проговорился, что за пассажир они везут.

Иначе с чего это, стоя в дверях, проводница, не отрываясь, рассматривала прикованного человека. Правда, на неё он не произвёл никакого впечатления: Говорят, богатый, богатый, а даже кольца нет на пальце… Когда пауза затянулась, конвоир махнул рукой: А Слава толкнул Балмасова: Балмасов хотел, было, заартачиться, но что-то в голосе Братчикова остановило, и капитан, бурча себе под нос, снял с пояса ключ на цепочке.

А Слава меж тем достал с верхней полки сумку и, поставив её рядом с заключённым, вытащил сухпаёк: Но разводить окаменевший рис в горячей воде арестанту не хотелось, как не хотелось и есть под взглядами конвоиров. И, пересилив себя, вытащил из пакета печенье и шоколад. Чай был с неприятным привкусом, и он через силу выпил стакан, второй так и остался стоять, колтыхаясь коричневой жижей в такт вагонной тряске.

Я потом сменю — ты нормально поспишь, а? Капитан, имевший нежное имя — Валерий, соглашаться не спешил. Прежде не упустил случая уесть напарника: Тогда Балмасов переменил тему: Но здесь он несколько преувеличивал. Чугреев, и правда, как только поезд тронулся, достал бутылочку, хотел пропустить стопарик, но Фомин резко отказался от выпивки и потребовал у проводницы крепкого чая. Так и отобедали, запивая колбасу трезвым кипятком. Но потом подполковник всё-таки соблазнил майора перекинуться в картишки.

И время от времени из купе, где резались Чугреев с Фоминым, доносились возгласы: И, выскочив из купе, крикнул вдогонку напарнику: Свой паёк он собрался употребить в соседнем купе справа, но, не дождавшись проводницы, потопал за кипятком.

Возвращаясь со стаканами, вспомнил, что не пристегнул хмыря, и, вернувшись через минуту, звякнул наручниками, привлекая сидевшего с опущенной головой арестанта. И тот, очнувшись от своих мыслей, попросился на оправку. Конвоир, пропустив заключённого вперед, двинулся следом и у открытой двери туалета встал за спиной. А тот сначала вымыл лицо, потом, расстегнув джинсы и постояв с минуту, застегнулся: Пришлось мыть руки, а потом снова лицо. И это, на взгляд капитана, было преднамеренным издевательством.

Следующий раз выведу вечером. И, приковав заключённого, смог, наконец, приступить к трапезе, и через перегородку было слышно, как капитан шумно втягивает в свою утробу кипяток. А потом, не дожидаясь обещанных напарником четырёх часов кряду, капитан начал отдыхать заранее. Заснул он быстро и спал тихо, только отчего-то вдруг сильно взрагивал, и тогда бил ботинками о перегородку.

Оставшись без охраны, арестант ещё долго прислушивался, пытаясь определить, как надолго и эта тишина, и это нежданнодолгожданное одиночество. За последние несколько лет он считанные разы оставался.

И это существование в режиме максимальной публичности было самым непереносимым в подневольной жизни. И как только конвоир там, за перегородкой, затих, он придвинулся к окну и, придерживая рукой занавеску, уткнулся в мутное стекло.

Но ничего живого за окном не было, только белёсая степь, такая же унылая, как и его положение. Ему долго пришлось привыкать к подконвойной жизни, но теперь он научился сидеть, не шевелясь, лежать, не ворочаясь, казалось, ещё немного, и сможет по-йоговски влиять на ритм сердца.

Самое трудное научиться не ждать освобождения, не ждать часами, неделями, годами. В первое время после ареста он ещё надеялся, что, напугав, ему предложат сделку и, разорив, заставят уехать.

Он ещё помнит, как тогда убеждал себя: Пусть высылают силой, как Солженицына, как Буковского! Да, не ждать и не выказывать нетерпения, захлёстывающей тоски и слепящей глаза ярости. Знал бы кто-нибудь, чего стоили ему и это спокойствие, и эта невозмутимость, и эта улыбка для разглядывающих. Особенно тяжело далось публичное одиночество на первом процессе. Сознание никак не хотело мириться с клеткой.

Приходилось следить за собой, а то ненароком забудешься и начнёшь жевать галстук. И рисовать в тетради или блокноте кружочки, и в те часы, когда в зале не было ни матери, ни жены, рисовал их бесконечно.

Из кружков плелись гирлянды, человечки и разные другие фигуры. Это Антон, порывистый и нетерпеливый, чертил что-то остроконечное. Иногда они писали друг другу и обменивались тетрадями, так и переговаривались. Когда на какой-то особенно нелепый прокурорский пассаж Антон шепотом, глядя с улыбкой на синий мундир, маячивший напротив клетки, витиевато выматерился, он написал для него в тетради: И долго убеждал себя относиться к происходящему, как к спектаклю, где сюжет разыгрываемой пьесы обязательно закончится свадьбой главных героев.

Всё несколько оживилось, когда в процессе настала очередь адвокатов. И казалось, вот сейчас, сейчас они врежут, докажут и суду, и всем — обвинения не стоят и ломаного гроша. Нет, он понимал, точно знал, его обязательно признают виновными. Только надеялся, что их с Антоном приговорят к условному сроку с выплатой огромных штрафов. Он ещё прикидывал, каким будет этот срок, таким же смешным, как бывшему министру юстиции?

Но насмешил только себя! И когда закончилось бесконечное и нечленораздельное чтение, и судья дошёл до слов: Но и потом, вопреки очевидному, ждал пересмотра дела. Действительно, пересмотрели и решили: И тут же подоспело новое бессмысленное обвинение. А под видом следствия — ужесточение режима Читинским централом, а потом снова Матросской Тишиной. И были ещё два года выматывающих, оскорбительных допросов, а потом долгие месяцы нового судилища. Оставалось только одно — упереться лбом в стенку и держаться.

Вот только брать в руки себя, осыпающегося, с годами становилось всё труднее и труднее, да и стенка-срок отодвигалась всё дальше и. И ярость то затухала и покрывалась пеплом, то вновь что-то горячилось внутри, и тогда он срывался.

Да, срывался, а потом долго выговаривал себе: Но это уже было на втором процессе, где с шизофреническим упорством ситуацию довели до полнейшего абсурда. И даже тогда он пытался противопоставить всей той галиматье логику, отбивался от каждого пункта обвинения… А ведь когда повезли на суд в Москву, да ещё самолётом, у них с Антоном появилась тень надежды. Даже то, что в суде отгородили стеклом, а не посадили в клетку, поначалу посчитали хорошим знаком.

В клетке человек всегда кишками наружу, а стекло хоть как-то прикрывало от любопытных глаз. Ведь во взглядах на подсудимых, даже тех, кто сочувствует, всегда любопытство. Зато теперь они с Антоном свободнее переговаривались.

Только из-за стекла нельзя сказать и самого малого слова, всё через микрофон. А микрофон могут и не включить и выключить в самый острый момент. Да переговоры через узкую щель саркофага, были пыточной процедурой и для них с Антоном, и для защитников.

Но как-то сыновья слету, минуя охрану, кинулись к застеклённой клетке и смогли протиснуть свои маленькие руки в эту прорезь, и он на секунду, но сжал их маленькие лапки. И потом долго удивлялся, как им это удалось, как не испугались автоматов! И кто из сыновей придумал это? Или всё было безотчётно и бессознательно? И отчего-то гордился этим неразумным порывом… Вот и взрослые мужчины ко второму процессу осмелели, и на судебные заседания стали приходить разнообразные деятели.

О, сколько поднятых вверх сжатых кулаков он увидел тогда! Интересно, где они были, когда их судили в первый раз? Ведь обвинение и тогда было таким же алогичным. Что же изменилось ко второму процессу? Некоторые решили, если они с Антоном и были виновны, то уже отсидели своё, мол, сколько же.

А то не знают, прекраснодушные: И, казалось, иные приходили лишь удостовериться: Ты смотри, ещё держится! Впрочем, публику на втором процессе составляли вовсе не политики, а интеллигентные московские старушки.

Кто ещё мог вытерпеть несколько долгих часов нуднейшего действа? И они с Антоном радовались каждому новому лицу, и если человек дожидался на лестнице их вывода под конвоем, то старались поблагодарить улыбкой, кивком головы. Но все надежды были на журналистов! Именно они не давали остыть теме и закатать её под асфальт. Только поэтому он и согласился участвовать в том фарсе, что зовется теперь судебным процессом.

А всё дурацкое любопытство! Всё хотелось понять принцип действия машины, что перемалывает и перемалывает его столько лет. И, бог мой, какие психологические этюды разыгрывались в суде! Сколько человеческих типов чередой прошло перед клеткой. Одни так боялись, что меняли показания по два раза на дню. Таких было немного, но ведь были, были, и пели с прокурорского голоса, а голос тот был совершенно фальшивым.

И он всё удивлялся: Без всяких оснований, без доказательств, без экспертиз? Да вынесли бы приговор тройкой: Но нет, всё тянули и тянули эту бессмыслицу, а потом был новый приговор. Нет, их не оправдали. Признали всё-таки виновными и приговорили к трем годам. А он старался, лекцию прочёл и прокурорским и судейским, думал, хоть как-то образовать эти головы на примере деятельности крупной компании.

Целуй и Знакомься: чат и флирт - скачать приложение на For iPhone

В обоснование приговора легла и такая забавная формулировка: Ничего нелепее нельзя было и придумать. Наверное, в отместку за то, что в собранных документах, не нашлось никаких подтверждений преступной деятельности.

А ведь прокурорские где только не собирали эти доказательства, не брезговали и мятую бумагу из мусорных корзин доставать… Но и от такого нелепого приговора доброжелатели зашлись в восторге, некоторые всерьёз поздравляли: Наши протесты подействовали, подействовали, говорили они, будто выполнили всю работу за адвокатов.

До конца первого срока, мол, осталось совсем немного, всего-то несколько месяцев! Это они ему — всего-то! Откуда доброхотам было знать, что каждый тюремный день — бесконечен и непредсказуем, и самое трудное не пережить эти дни — дожить до звонка… Адвокаты ещё составляли кассационную жалобу, а он решил: Не хочет он больше ничего кассировать! Он выдохся, разом почувствовав: Серые стены, пропитанные проклятьями, давили так, что хрустели кости, и мозги заносило илом, ещё немного, и он заживо сгниет в каменном мешке или поддастся тюремному психозу и… И самым непереносимым были свидания-несвидания с Линой.

Свидания через стол, как в Читинском централе, или через двойное стекло, как в Матросской Тишине. Эти свидания с женой за столом! Видеть её, держать руки, прикасаться к её коленям и… И всё!

Страж садился в торце стола и с ухмылкой внимательно слушал и наблюдал за. Видеокамер было недостаточно, нужен был ещё один раздражитель. Довести его до белого, красного, синего и какого там ещё каления? Но и это было давно! Теперь, если и виделись, то через двойное стекло, а за ним и не разглядеть: Он даже во сне её не видит.

Долгие годы тюремного режима разбили его семью, и он хотел понять, окончательно или надежда склеить осколки ещё есть… Нет, пока другие не заметили, что он на пределе, надо было поскорее попасть в колонию.

Это у Антона ещё не иссяк запал, и он намерен стоять до конца и дождаться апелляционного суда. А он — нет, больше никаких бессмысленных судов! В колонии мерзко, но там вольный воздух, ветер, хоть изредка, но будет солнце!

И надеялся, на этот раз его отправят куда-нибудь поближе, но, как в насмешку, снова повезли в Красноозёрск. Пришлось принять и. И хорошо, и ладно, и пусть этот чёртов городок. Только бы приехала Лина, только бы приехала! Он хотел увидеть её, и, может статься, в последний.

И по приезду не мог дождаться, когда кончится карантинная изоляция, и он выйдет из камеры в свой отряд, потом приедет Лина. Он не прикасался к ней несколько лет… И вот, когда он уже считал не то что дни — часы до приезда жены, как снег на голову: Он давно живёт в режиме гулаговской чрезвычайности, когда не знаешь, что будет через пять-десять минут, но такие распоряжения всегда ошарашивают.

Теперь вот сиди и гадай, что стоит за этим перемещением. Ведь ничто не предвещало перемен, адвокаты бы уловили малейшее колебание почвы. Да ведь и адвокаты выложись на процессе и сами устали… А может, стонадесятая жалоба всё-таки возымела действие, и его этапируют пусть не в Коломну, пусть в Тверскую губернию, там, говорят, отбывают сроки москвичи… Или в Страсбурге вынесли какое-то решение? Да нет, что для этой своры-стаи какие-то внешние решения!

Но если эта информация имеет к нему хоть какое-то отношение, то открывшиеся неведомые обстоятельства могли означать всё, что угодно: Но разве это удивительно? Песнь о его прегрешениях должна быть бесконечной. Тогда почему в этот раз не было прокурорского десанта?

Это когда-то тобой занимались важные чины, теперь хватит и капитана Балмасова! От тягостных мыслей арестанта на несколько минут отвлёк грохот встречного. Стремительный грузовой состав, подняв вихрь, с визгом пронёсся как на пожар и неожиданно исчез, будто ничего и не.

Скоро поезд должен выехать на линию Забайкальск-Чита, но только к утру он дотащится до конечной станции. А потому надо просто отдыхать, он без конвоя уже полтора часа — когда ещё выпадет такое? И, упрятав ненужные мысли, он прикрыл глаза, и в те минуты ему хотелось только одного — покоя. Поезд свернул у станции Хоранор и, постояв там для приличия, поехал дальше, теперь прямо на север. И заключённый, убаюканный тишиной и покачиванием, дремал, чутко контролируя пространство вокруг.

И когда состав снова стал сбавлять ход, очнулся и осторожно отогнул занавеску: Будто хотел для чего-то запомнить эти остановки в пути. Хотя зачем ему это знать! Не-за-чем, не-за-чем, не-за-чем… Но скоро в просвете между занавесками мелькнули сначала мелкие скучные строения, потом жёлтый с огромными окнами вокзал того узнаваемого советского стиля, что ещё встречаются в иных железнодорожных местах.

Этот вокзал отличало некоторое архитектурное излишество. На фронтоне ещё сохранилась лепнина, что изображала и серп, и молот, и красные знамена, ниже крупными буквами значилось: Два человека написали, что они бездарны, остальные отзывы были благожелательны один критик даже сказал, прочитав стихи о моей любви, что если я продолжу работать над стихами, я со временем вполне могу достичь уровня Михаила Кузмина.

А недавно я зашёл на один сайт, где есть возможность услышать самую нелицеприятную критику если автор этого хочетникто льстить и скрывать правду не. И я рискнул выложить там несколько своих стихотворений. Я и так знал, что мои рифмы довольно избиты, для меня важнее всегда было написать искреннее стихотворение и максимально точно выразить то, что у меня на душе, а великим стихотворцем я себя никогда и не считал.

Но то, что я узнал о своих стихах, оказалось для меня настоящим ударом, недостатков в них гораздо больше, чем достоинств: Я понял, что как стихотворец я абсолютно бездарен. Теперь не знаю, что мне делать: